Мизантропия юных

Рецензия на спектакль Виктора Тихоновича «Мизантроп» в Московском Новом драматическом театре

В одной из «вечных» комедий Мольера «Мизантроп» (прообразе «Горя от ума») резонёрское назидание существенно сдвинуто к психологии, разворачивая всегда актуальную проблему искренности существования и самовысказывания в «общественных местах».

В Москве видели графично-холодную постановку Жана-Пьера Венсана (1985) в «Комеди Франсез», который ставил насущную для этого театра-музея цель найти современный, минималистично-суровый вариант стиля классицизм: актёры играли и характеры, и стиль, преподнося героев так, словно на наших глазах вдыхали жизнь в музейные экспонаты. Вскоре появился совсем другого поля спектакль, поставленный Анатолием Эфросом (1986) в качестве главного режиссёра Театра на Таганке. Он обыгрывал вторую часть мольеровского заглавия «Мизантроп, или Злой влюблённый», показывая, как революционер с его проповедью жить по совести, отдающей юродством и интонацией советской производственной пьесы (Валерий Золотухин), теряет не очень-то крепкий разум перед завлекающей его беспринципной волевой красавицей (Ольга Яковлева). И там и там герои были солидно-зрелые люди.

В книге «Далёкое, но близкое» художественный руководитель Нового драматического театра Вячеслав Долгачёв рассказывает:«С мольеровским „Мизантропом“ у меня долгий роман. Сначала я поставил отрывок из первого акта на втором курсе… Годы спустя я вновь и вновь обращался к „Мизантропу“, но то ли времена так изменились, то ли представление о герое нашего времени совсем не совпадало с нервом Альцеста. Как-то к открытой форме неприятия существующего мира возникло снисходительное отношение в обществе. И Альцест оказался не героем, не антигероем, а вроде как совсем уж лишним.

А ещё через промежуток времени, лет через десять, я вдруг увидел, как среда на самом деле перемалывает искренние и импульсивные порывы. И почему-то всё происходящее в пьесе пригрезилось мне почти фарсом среды, в которой не место Альцестам. Им и рта раскрыть не дадут — засмеют и выплюнут. Я увидел всё происходящее в компании современной молодёжи, для которой успех, популярность — мерило всего, нечто вроде „эффекта Бузовой“. Ну что делать Альцесту рядом с Бузовой? Она же его раздавит своей непробиваемостью, отсутствием рефлексии, своими „достижениями“ в пении и танцах. Так вот, все в этой версии „Мизантропа“ должны петь и танцевать, как это и происходит в нашей реальной жизни, которая порой создаёт впечатление, что больше ничего нам, смертным, и не нужно, кроме всеобщего пения, всеобщих танцев. Альцест в этой среде должен объективно быть неудачником, аутсайдером на ярком фоне удачников, любимцев Фортуны.

Только-только стало наклёвываться реальное желание и возможность связать все ниточки в узелочек, как в Гоголь-Центре объявили премьеру — „Мизантроп“ [2018]… Весь спектакль происходил сейчас в наше время. Постановщик [Элмар Сеньков] искал и находил самые разные способы выдавливания Альцеста современной средой, от телевидения до мажоров, вплоть до отъезда в эмиграцию… И хотя обстоятельства и подробности выстраивались другие, чем виделось мне, но общий посыл оказался уже реализованным»(Долгачёв В. В. Далёкое, но близкое. М.: Перо, 2026. С. 292–295.).

Чтобы эта коллизия разрешилась и в Новом драматическом всё-таки появился «Мизантроп», Вячеслав Васильевич Долгачёв пригласил ставить молодого режиссёра — отбор прошёл выпускник петербургского РГИСИ (мастерская Г. М. Козлова, 2023) Виктор Тихонович. Разумеется, и он увидел действие Мольера в сегодняшнем времени, в среде поющей и танцующей молодёжи…

Из зала на полутёмную сцену выбегают девчонка и парень (Селимена — Лидия Харламова, Альцест — Константин Курбатов), усаживаются на парковую скамейку, в скованном молчании смотрят каждый в свою сторону, но на лицах бродят радостные чувства. Она что-то про себя придумывает, делает совместное селфи, выкладывает его — на боковой панели-экране мелькают лайки. Под ритмичную песню Happy Together (из 1960-х) на сцену выходят другие герои, и действие естественно перетекает в дискотеку. Парень не хочет танцевать, девушка пытается его в чём-то убедить, но теряет терпение и танцует с другим…

Интенсивно прожитая актёрами немая сцена-пролог заявляет, что новый «Мизантроп» будет про настоящую, трудную любовь, которая одна помогает остаться самим собой.

Режиссёр оказался в театре, где воспитана блистательная труппа из в основном молодых актёров, и ясно видно, что с такой непривычной здесь эстетикой (светомузыка, смартфоны) его встретили c полной отдачей. Ансамбль в спектакле настолько слитный, что в нём нет неглавных ролей. Мы видим прекрасную молодёжь, все герои — высококультурные и симпатичные, каждый — яркая индивидуальность, и проблема у них общая: выбор своего жизненного пути. Красоту предложенного портрета поколения определяет то, что актёры без подзвучки, непринуждённо и в целом внятно доносят «старинный» текст классического перевода Т. Л. Щепкиной-Куперник со вставками из Н. А. Холодковского без ущерба для свежести показанных чувств, динамики действия и нерва нашего «сегодня». Наоборот: два вреза из осовремененного перевода С. В. Самойленко, в котором для актуализации используется новейший жаргон, служат в спектакле для перебоя тональности, показа неприглядной изнанки изображаемой среды.

Графоман Оронт (Максим Городов), представитель золотой молодёжи, неглуп, с кошачьей пластикой и улыбкой до ушей невероятно обаятелен и добродушен — по тексту Мольера это признаёт за ним и Альцест. Режиссёр логично делает его сочувствующим главному герою, несмотря на обиду за критику сонета и соперничество, — в немой сцене-эпилоге они даже вместе пьют пиво, так что поначалу высказанные им комплименты и желание дружить, получается, были искренними.

Пара Акаст (Алексей Красовский) — Клитандр (Иван Ходимчук) — хозяева жизни: один — «босс» (в костюме), другой — «светский лев» (с широкой волчьей улыбкой). Перенося действие в современные условия, режиссёр наделяет этих маркизов новой неприкосновенностью — красными удостоверениями сотрудников некоего важного ведомства. Они оба привлекательны: нашли себя в обществе и живут в радость, о чём так и говорят у Мольера.

Ханжа Арсиноя (Анастасия Безбородова) увлечённо строит свои козни, но в ней, прямо по Станиславскому, прочитывается не самая благополучная жизненная предыстория, заострившая её «углы». Её костюм в мелкую клетку очень наряден, и только в слегка чересчур подчёркнутой талии пиджака сквозит лёгкий привкус комедийной характерности — угловатой несуразности, так до конца и не преодолённой героиней в процессе самовоспитания. Однако и она нашла своё место в жизни, так как ведёт себя уверенно и полна очарования. Сразу веришь, что счастье у неё ещё впереди, и в немой сцене-эпилоге режиссёр проговаривает это прямым текстом, показывая её в окружении бывших поклонников Селимены.

Альцест и Селимена переживают драму отношений. Все его бесконечные монологи искренни и исполнены такой душевной муки, что дают собирательный портрет дивно-зелёной юности — наивно верящей в идеалы, больно ошибающейся, но бескомпромиссной. И Селимена, если молода и красива, может, без противоречий Мольеру, по-настоящему в Альцеста влюбиться, потеряв голову. Только вот вихрь развлечений, желание блистать (опасно флиртовать, злословить, вести обширную электронную переписку и собирать сотни лайков) постоянно уводят её в сторону и, в конце концов, заставляют отказаться от проекта совместного дауншифтинга, сделав прощальное селфи вдвоём. В немом эпилоге он, с чемоданом и в сопровождении жандарма, удаляется в зал под песню My Way в версии Фрэнка Синатры (снова 1960-е), то есть и дальше будет поступать только по-своему (неделей раньше довелось слышать эту песню в спектакле другого молодого режиссёра в другом театре). Она же сначала беснуется в танце, затем снимает и выкладывает reels о том, как горюет, вся в чёрном, и сама же истерично смеётся над лживым образом своего горя — то есть не находит счастья.

Не только с помощью немых сцен режиссёру удаётся добавить к Мольеру много акцентов от себя и убедить зрителя в своей правоте.

Герои поют. Когда Оронт заканчивает песню-сонет в микрофон, Альцест приводит ему в пример подлинной поэзии старинную любовную песенку — и поёт её уже без микрофона очень прочувствованно и трепетно.

Филинт (Олег Бурыгин), друг Альцеста, а здесь чуть ли не второй отец, — проповедник разумного конформизма. По мнению режиссёра, от этого он пребывает в глубокой фрустрации, и влюблённость в Элианту (Полина Тупицына) побуждает его в этом открыться: он берёт в руки микрофон и волнующе-исповедально исполняет песню «Слизняк» (Creep) группы Radiohead (из 1990-х). Её слова должны развить мольеровский характер, так как перевод отображается на боковой панели.

Помимо песен, есть пантомима под музыку и танец: в дуэтном номере главные герои напрямую раскрывают всю истинную палитру своих отношений — притяжение, отталкивание, страсть.

Подачу высоко-приподнятого александрийского стиха Мольера может, оказывается, органично оживить декламация в стиле рэп. Сцена, в которой Арсиноя и Селимена по очереди высказывают друг другу риторически изысканные гадости, решена как баттл, и для ответа одна перехватывает у другой микрофон.

Напряжённую динамику, которую даже трудно вообразить себе при полной и тщательной передаче никак не адаптированного текста Мольера, кроме того, поддерживает вдумчивое решение мизансцен на голой, почти пустой сцене. Здесь только подвижные с обеих сторон белые панели и единственный предмет справа у авансцены — сменяющие друг друга салонный диван и парковая скамья (художник-постановщик — Анастасия Васильева).

Панели сужают-расширяют пространство действия, служат экраном, на который может проецироваться даже сам герой, создавая эффект вставного кино. Так, например, упрямые возражающие реплики: «Не сдвинусь с места я» — «Пусть так: желаю я увидеть результат» — «С удовольствием я проиграю дело» — Альцест проживает на её фоне: стоит, сидит на корточках, лежит и листает ленту в телефоне.

Когда двое или трое размещаются на диване, то их взаимодействие выстроено буквально как дуэт или трио: проработаны экспрессия поз, эмоции на лице от близкого соседства. Скамья/диван как центр действия всегда на связи с центром сцены. Проходы вокруг, чтобы присесть на подлокотник, или туда-обратно каждый раз как бы всасывают новое пространство: разозлённая Селимена, рухнув на диван, отбрасывает туфли, — но тут же поднимается и прочерчивает вектор к центру, восхитительно проходя по сцене босиком, и, возвращаясь, вновь садится, подбирая ноги. Свободно дышащий геометрический схематизм оставляет впечатление, что это и есть всё тот же классицизм.

Что не сбылось, так это показ противостояния героя-правдолюба с обществом. Спектакль говорит о праве каждого на личный выбор, никого не осуждая и ничего не предписывая. Виктор Тихонович верит в индивидуальность, способную выстроить свой космос хоть в обществе, хоть вне его. Сам этот посыл выдыхает тот же аромат дивно-зелёной юности, что и образ влюблённого мизантропа в спектакле.

Источник: https://journal.theater/review/spektakli-i-pesy/mizantropiya-yunykh/